Решаем вместе
Не убран мусор, яма на дороге, не горит фонарь? Столкнулись с проблемой — сообщите о ней!
Перейти к содержимому

Онлайн-рубрика «СВОЯ ПЕСНЯ». «Цвела сирень» Дмитрия Ермакова

Продолжаем публиковать произведения, присланные на Открытый литературный конкурс «Своя песня» им. В.И. Юровских, учреждённый Центром русской народной культуры и Общественным движением «За культурное Возрождение» в 2009 году. Сегодня предлагаем вашему вниманию рассказ Дмитрия Ермакова из Вологды «Цвела сирень».

Густо пахло свежекопаной землёй, а ветерок наносил ещё и сладковатый запах из палисадов…

Весна выдалась затяжная. Давно уже и посевную закончили (зерно-то и в земле до срока долежит, а попробуй-ка к указанному сроку не отсейся – райком голову с председателя снимет), а вот с картошкой на личных огородах затянулось дело аж до второй половины июня. Пока ячмень сеяли – не до того было, а и потом – пробовали мужики землю, растирали в широких, как жернова ладонях: нет, рано… То утренники с инеем, то дожди... Лишь третий день, как установилась тихая солнечная погода, и в деревне Гореловке, как и во всей округе сажают картошку…

– Что ты как настёганный-то, Колькя! Копай ровнее, да не части, шире лунки-ти делай, картохе свет нужен!.. Куды торописси-то?.. – ворчала-покрикивала мать Кольки Савостина Ефая… Муж её, Колькин отец, колхозный пастух с красивым именем Павлин, пасёт сегодня в дальней выгороде, вот вдвоём и сажают – мать и сын. Колька перелопачивает гряды и делает ямки под картошины, мать идёт по-за ним с корзинкой с посадочными клубнями, бросает в ямки, присыпает землёй…

– Колькя, борозды-ти прокапывай толком, да охлапывай, охлапывай!..

Колька, здоровенный белобрысый парень восемнадцати лет, в белой, темной от пота между лопаток рубахе, в закатанных под колени штанах и каких-то чунях на ногах лихо орудует лопатой и на слова матери не отвечает, будто и не слышит. Он, и правда, торопится…

И в соседних огородах такая же работа кипит. У соседей Поляковых ребятишек полно, что-то там около десятка – дак как муравьи на грядах-то. Отец дома у них сегодня – высокий, кудреватый, моложавый еще Михаил. Он сам грядки копает, боровки прокапывает, старшие ребятишки кидают картошку в ямки, присыпают, ровняют граблями, охлапывают края высоких гряд деревянными лопатами… Младшие – под ногами путаются. "Сенька – портки потеряешь!.. Лидуха – крапивой-то его!.. Кто поработает, тот и поест!.." Слышен громкий голос Михаила. Жена его Вера вышла на крыльцо: "Девки, исть!" Места в избе маловато у них, так по очереди обедают…

Ефая Савостина, соседям, не то чтобы завидует – и у нее сын хорош, но вот больше-то детей Бог им с Павлей (так зовет мужа) и не дал…

Другая соседка Савостиных – баба Шура. Одна живет с внуком Александром. Дочь её умерла при родах этого самого Александра, а его отец, зять бабы Шуры, "шелапутный" по её же словам мужик, ещё три года назад подался на заработки на какое-то строительство и с тех пор – ни слуху ни духу от него. Сашка, ровесник Кольки Савостина, но они не дружат.

– В Никольское-то пойдешь завтра? – спросил Сашка у Кольки ещё утром, когда встретились у огорода, разделяющего их дворы.

– Пойду… – буркнул Колька. И больше не говорили.

…Чуть ли не каждое воскресенье в окрестных деревнях "обещанные" праздники. С давних пор в день памяти какого либо святого, "по обещанию", справлялись они в деревнях Никольского прихода… А завтра праздник в самом Никольском. Молодежь уже и не знает, а старые люди помнят, что будет это День всех святых. Церковь в Никольском закрыли лет пять назад, священника арестовали и загнали куда-то, говорят, "на севера", бывший дьякон работает на колхозной пасеке. И забываются церковные праздники, только гулянки молодежные и остались от них…

…Сашка копает один, бабушка суетится на дворе, хотя "из скотины у них только куры", как сам Сашка и шутит. Весёлый он парень…

Кое-кто уже и закончил сажать. Летуновы так ещё вчера. И, Колька видел, поутру Полинка уже бежала в Паршино, недалекую деревеньку, где живёт её бабушка, наверное, тоже помогать сажать картошку…

"Ничего – завтра в Никольском гулянье, так что придёт к вечеру, обязательно придёт…", – так думал Колька Савостин. Так точно знал и внук бабы Шуры Сашка Спиридонов…

Ефая пошла топить баню, как принято у них по субботам: к тому времени как Павля пригонит скотину на колхозный двор – в самую пору будет. Колька один досаживал. Всё поглядывал на соседний огород, где работал Сашка, взглядывал и на дорогу, по которой должна вернуться из Паршина Полинка…

Колька снова глянул в соседний огород и не увидел Сашку. С силой вогнал лопату в землю и, не выходя во двор, через жерди огорода махнул на зады деревни, Сашке наперерез…

Но тот уже дошел до старого моста через шуструю каменистую речонку и свернул в кусты сирени, густо разросшиеся здесь. Колька видел, как вылез он оттуда с большим букетом и пошёл в сторону Паршина…

"Догоню, намну шею!" – первая мысль мелькнула. А потом подумал: "Ну, и что?.. Не с ним надо, а с Полинкой разговаривать…" Так думал и все же шёл по накатанной тележной дороге стиснутой в этом месте ольховыми зарослями… И услышал из-за зелёного листвяного поворота её смех. Не обидный, а радостный…

И видел, сидя в кустах, как прошли они по дороге: Сашка рядом идёт, что-то говорит, руками даже машет, а она смеется, пряча лицо в букет…

…До четвертого класса они в одном классе учились в Никольской школе – раньше церковно-приходской, а в их время уже семилетке. После четвертого класса Колька пошёл в колхоз работать. Не настаивали и родители на дальнейшей учёбе… "Читать-писать умеет – и ладно. Пусть работает – больше толку будет", – так Павлин Савостин рассудил, выслушав отказ Кольки от дальнейшей учёбы (да и знал его упёртый характер).

А ведь Колька и в пятый класс сначала пошёл. Надел в первый учебный день перешитый матерью отцовский пиджак. Радостный шёл – ну-ка, пиджак, как у взрослого! Пиджаку-то, видать, и позавидовал Сашка Спиридонов. И начал дразнить: "Батькин пиджак, батькин пиджак, батькин пиджак – Колька дурак…" Да ещё так кривлялся при этом (он "артист", Сашка-то), так смешно изображал загордившегося пиджаком Кольку, что тот не досидел и до конца учёбы, убежал. Но вечером, подловил Сашку на пути из школы, дождался, когда дружки его к своим домам разойдутся. Окликнул. Подрались крепко. Оба с разбитыми рожами домой явились, но оба и молчали, ничего никому не сказали. С тех пор Колька в школу и не хаживал. А Полинка и Сашка до седьмого доучились… Но Колька на Полину до нынешнего-то года и не смотрел особо: ну, девчонка и девчонка, много их по деревне бегает… А на Рождество, когда тоже была большая гулянка в Никольском, и разглядел её – как огнём опалило! Тут и заметил, что и Сашка-то вокруг неё крутится. Да и другие парни, даже и старшие, с ней заигрывали. Но она никому предпочтения не оказывала, над всеми смеялась, никто из парней не провожал её домой… С той поры Колька не давал ей прохода. "Осенью в армию пойду. Ждать будешь?" – спрашивал, хватая за руку в тёмных сенях избы, в которой собирались девки на беседу. "С чего это? Никого я не буду ждать!" – громко, чтобы слышали в избе, отвечала Полинка. И смеялась – не так, как вот сейчас, Сашку слушая, обидно смеялась… И сейчас, идут они по дороге и смеются… И смех их злым огнём ему нутро жжёт…

Вечером он не хотел идти с отцом в баню. "Ты чего, Николай?", – отец немногословно удивился. И Колька всё же сходил – не парился, наскоро поплескался и ушёл на повить, где ещё оставалось прошлогоднее сено для козы и овец. Корову они не держали с тех пор, как отдали свою Зорьку в колхоз. Не захотел отец новую заводить, хоть и разрешили уже, признав, полное изъятие скотины у колхозников "перегибом"…

Он лежал, на старом, пахнущем уже, кажется, не травой а пылью и мышами сене, а из палисада наносило, сильный, дурящий запах сирени… И видел в себе, в своей обиде, как идут они, Полина и Сашка, по дороге, и она опускает лицо в букет, который он ей подарил; и представлял, как завтра она с ним пойдёт в Никольское… И вспоминалась давняя, не прошедшая школьная обида…

Отец ещё был в бане, мать в избе самовар вздувала.

Старое, от деда ещё, ружьё и патроны к нему хранились в горнице. Колька частенько уходил вечерами или на утренней зорьке пострелять уток. Больше двух патронов никогда не брал – дорого. А сегодня взял лишь один патрон, первый под руку попавший. Из дома выскользнул через двор, где стояли, поблеивая, лохматые овцы, и лупоглазый баран пристукивал рогами о загородку…

Павлин, придя из бани и не увидев Кольку в избе, заглянул в горницу, потом сказал жене:

– На уток видно собрался, а патрон, дурной, с пулей взял… Охотник…

– А как сдурел сёдня, и правда что, в огороде навалял дак, борозды-то прокапывать ещё придётся, – недовольно отозвалась мать, выставляя на стол горячий самовар.

…Михаил Поляков курил на крыльце и увидел Кольку Савостина, перелезавшего огород за домом, пригляделся – точно, с ружьём парень. "На уток что ли?" – подумал, хотел и окликнуть, но далековато было кричать, да и быстро Колька скрылся в кустах, ушёл тропой в сторону реки. Михаил затушил о подошву сапога самокрутку, и, скрипнув дверью, шагнул в избу…

Кольке хотелось побыстрее скрыться от всех, об охоте не думал, просто шёл на обычное своё место к лесному озерцу: забыть всех, уйти, спрятаться…

"Полинка, что ли?" Остановился на мосту. Точно, она. Одна под мостом на камне сидит, ноги в воду опустила. А на коленях-то – букет сирени! И по веточке кидает в быструю воду…

– Поля!..

Оглянулась испугано. Но, узнав Кольку, улыбнулась и тут же притворно насупилась, отвернулась…

– Поля, – он спустился к ней.

– Ну, чего тебе?

– Пойдёшь завтра в Никольское?

– Пойду! – и опять лицо в букет прячет.

– С ним?

– Твоё-то какое дело?

– А вот какое! – скинул ружьё с плеча.

– Ой дурак-то, что ты…

– Не пойдешь ты с ним никуда!

– Пойду! Не смеши народ-то, убери…

– Не пойдешь!

…Кольку оставили ночевать в конторе колхоза. (Он сам пришёл в дом к председателю: "Арестовывай меня", – сказал).

Там же всю ночь сидел и председатель колхоза Корытов, крупный круглоголовый мужчина в давно потерявшей первоначальный цвет гимнастёрке. Он задрёмывал и снова вскидывался, смотрел на лежавшего неподвижно на лавке у стены Николая. Боялся, как бы ещё чего не удумал Колька и ждал участкового из Никольского, да тот что-то не торопился.

Ефая сперва рвалась к сыну, но её удержал Павля, остальных не пустил Корытов. Велел ещё мужикам за Сашкой Спиридоновым приглядывать. Да его и бабка Шура крепче любого мужика держала – только рванётся из избы, она уж виснет на нём…

Председатель колхоза Корытов пил крепко заваренный чай, и думал о том, какое горе пришло опять в их деревню. Вспоминал и свою непростую жизнь, в которой была и Гражданская война, и "нэп", когда приподнялись из разрухи и голода работящие крестьяне, и первый, признанный потом "неправильным" колхоз, и раскулачивание, и постоянные "уполномоченные" из района и области с приказами и указами – как пахать, да что сеять… И всегда он, Корытов, был между двух огней – деревней и властью. И если за все эти годы не погорел он, разве что шкуру опалил, значит – дело своё председательское знает… Не только знает, а и любит он своё дело, своё детище – колхоз. Ведь только-только начали подниматься, только-только по-человечески зажили. Ребятишки вон какие – девки да парни – подросли. Песни весёлые в деревне запели. И такая беда… Горе-горькое… И, по-стариковски уже, понимал, что и это пройдёт, отплачется и забудется…

Участковый приехал лишь к обеду следующего дня на телеге влекомой неторопливым мерином.

– Ну, архаровец, пошли, показывай, да рассказывай, как дело было, – сказал Кольке немолодой и чем-то очень похожий на своего неторопливого мерина участковый. – Разойдись-ка, – скомандовал собравшимся в комнате мужикам и женщинам, смотревшим на Кольку и с ужасом, и с жалостью…

Зазвонил телефон на председательском столе.

Корытов взял трубку и вдруг окаменел лицом, слушая то, что говорили ему, провёл ладонью по лысине, будто приглаживая бывшие когда-то волосы…

– Да-да… Понял. – Положил трубку, оглядел всех, притихших враз. – Война, – глухо сказал. – Немцы напали.

– Да что же это!.. Беда одна не приходит… Война! – послышались разрозненные голоса, опять заревела какая-то баба…

– Вот она, первая-то пуля – к нам прилетела, – сказал вдруг Михаил Поляков…

На следующий день за телегой, на которой сидели Колька и участковый, шли отец и мать Савостины… Из мутных глаз Ефаи уже и слёзы не текли… У моста, где густо пахло водой, подгнивающими брёвнами и отцветающей сиренью, они отстали. Павля, сам еле двигая ноги, повёл Ефаю к дому.

По пути в Никольское телега с участковым и арестантом обогнала партию призванных из Гореловки мужиков. Шёл тут и Сашка Спиридонов, шёл и Михаил Поляков с меньшим сыном на руках, орава ребятишек рядом бежала, а жена Вера на руке висла… Шли ещё человек восемь гореловских мужиков, их жёны и дети. Не весело шли, без гармони, без песен, на сборный пункт, что развернул райвоекомат в бывшем Никольском храме.

Никто из них не окликнул Кольку Савостина…

…Никто из них не вернулся в Гореловку: ни Сашка Спиридонов, ни Михаил Поляков… Никто…

Яндекс.Метрика